Логотип сетевого издания «Вечерний Владивосток»Вечерний ВладивостокСтиль жизни твоего города
СправочникЗакладки
  • Арт
  • Литература

«Индекс Франка». Глава первая

«Индекс Франка». Глава первая
Автор фото:Екатерина Протопопова

Иван Панкратов – врач из Владивостока. Автор истории про хирурга Виктора Платонова «Бестеневая лампа» (18+). События новой книги дока (так Ивана Панкратова называют друзья) – «Индекс Франка» (16+) – происходят спустя два года в федеральном ожоговом центре, где нашёл себе новую работу Виктор. Он вынужден принимать сложные жизненные и врачебные решения, прислушиваясь к своему сердцу, мнению коллег и вспоминая советы деда. Презентация книги состоялась на фестивале «Литература Тихоокеанской России-2020». «Вечерний Владивосток» уже публиковал её пролог, а сейчас предлагает прочесть первую главу. 

Телефонный звонок в полчетвёртого утра не сулил ничего хорошего. Платонов нехотя приподнял голову с подушки, нашарил рукой телефон на тумбочке рядом с диваном, далеко не сразу сумел смахнуть зелёный кружочек разговора вверх.

Дежурный хирург…

Подойдите, здесь по вашу душу, услышал он чересчур бодрый для середины ночи голос Эльвиры, медсестры приёмного отделения. Не надо сюда вещи складывать… Это я не вам, Виктор Сергеевич… Вот там вешалка, а сумку оставьте за дверью…

Платонов нажал отбой, сел, нащупал ногами в полумраке кроксы, едва не затолкав их под диван, с досадой шумно выдохнул и встал.

Халат, маска, ручка, телефон, ключ от ординаторской. Платонов вышел в коридор, где над палатными дверями приглушённо светились дежурные лампы. До конца не проснувшись, кое-как попал ключом в замок, повернул. В сестринской бубнил телевизор, бросая на линолеум разноцветные размытые блики через раскрытую дверь.

Платонов двинулся по длинным коридорам в сторону приёмного отделения. В палатах шла своя ночная жизнь. Кто-то читал, кто-то смотрел кино на телефоне или ноутбуке, кто-то просто ходил от окна к двери и обратно. В женской палате за плотно прикрытой дверью шумел фен и Виктор понимал, что никто не укладывает там волосы. Прооперированная днём Токарева сушила феном повязку над донорской раной, подходя к делу максимально ответственно каждый час по десять минут.

В ожоговой реанимации за неплотно прикрытой дверь тускло горела настольная лампа, слышался тихий плач малышки Трофимовой и что-то вроде колыбельной от её мамочки. Платонов повернул возле двери и вышел на площадку. На стульчике возле туалета, поставив на пол рядом с собой банку с дренажом из плевральной полости, сидел пожилой пациент и надувал медицинскую перчатку через двадцатикубовый шприц. Среди ночи это было одновременно и удивительно, и вполне объяснимо. Виктор зачем-то коротко кивнул пациенту, словно одобряя его действия, получил то же самое в ответ и стал спускаться по лестнице на первый этаж.

Внизу Платонова встретил длинный коридор, освещённый только дежурным светом. Он миновал несколько дверей рентгенотделения и в сумраке фойе увидел сидящего на дерматиновом диванчике мужчину с вытянутой ногой. Рядом к стене была прислонена трость; на полу бесформенная брезентовая хозяйственная сумка. В руке мужчина сжимал допотопный кнопочный телефон, подслеповато разглядывая что-то на экране.

Платонов, не задерживаясь, завернул за угол, в сторону приёмного отделения. Эльвира сидела за столом, глядя в монитор и щёлкая мышкой.

Вот бумаги, показала она наклоном головы на угол стола, не отрывая глаз от экрана.

Это мимо него я сейчас проскочил? Виктор оглянулся, но отсюда пациента в коридоре уже не было видно. Сестра кивнула и продолжила невидимую Платонову работу.

В бумагах всё было, как и всегда.

Солнце зашло, и в Стране Дураков закипела работа, шепнул себе под нос Виктор. Направление из поликлиники, где стояло время «двенадцать-двадцать», говорило о многом. Пациент перемещался в сторону больницы почти пятнадцать часов причём совершенно непонятно, почему. Выйдя в коридор, Платонов встал напротив пациента и спросил:

Судя по времени прибытия, дела у вас днём были крайне важные?

Нога болит, ответил мужчина, указывая на вытянутую перед собой ногу. Вопрос хирурга он то ли не понял, то ли проигнорировал, то ли посчитал сигналом для рассказа о своих проблемах.

Догадываюсь, подняв перед собой бумаги, сказал Платонов. В направлении у вас диагноз «Остеомиелит» явно не для полуночных хождений по больницам. Вполне плановая болячка. Ничего экстренного для приёма дежурного хирурга.

Я не все слова там понимаю, пожал мужчина в ответ плечами. Я в декабре прошлого года пальцы отморозил…

То есть девять месяцев назад, уточнил Виктор. Надеюсь, в конце этого разговора станет понятно, почему вы пришли именно сегодня в полчетвёртого утра. Ладно, вставайте и пойдём на кушетке глянем, что там и где болит. Вас как зовут? А, все, вижу Роман Петрович, прочитал Платонов в документах.

Они вошли в смотровой кабинет. Мужчина присел на кушетку, снял в высшей степени заношенный кроссовок и вытянул ногу. Виктор увидел забинтованный большой палец, гиперемию на тыле стопы, отёчный голеностоп, татуировку над плюсневым отделом (набор каких-то непонятных слов и раскрытая книга с пером), после чего взял из коробки перчатки, но сразу не стал их надевать, а присел на стул рядом и вопросительно посмотрел на Романа Петровича.

Так вот, — снова начал пациент. В декабре прошлого года я пальцы отморозил. Вот на этой самой ноге, — он показал на повязку. Но из больницы я сразу сбежал, потому что мне сказали, что отрежут. Вот так, — грязный ноготь указательного пальца нарисовал полосу на пару сантиметров выше повязки. А я не согласен был. Подписал им там бумажку какую-то. Дома меня мама перевязывала…

Мама? А в поликлинику вы обращались?

Мама у меня опытная. Правда, ветеринар, но стаж почти сорок лет, не без гордости сказал Роман Петрович. Сейчас, конечно, на пенсии уже. Она и сказала с мазью Вишневского компрессы делать.

Чудесная история, согласился Платонов. Чем кончилась?

Через пару месяцев стало вроде лучше, но палец вдруг опух, гной потёк, мама меня в городскую больницу отправила. Там рану залечили, но нашли туберкулёз…

Опаньки, сказал Виктор. Кто бы мог подумать.

Теперь ему стало понятно происхождение татуировки на тыле стопы происхождение, но не содержание. Платонов не удержался и спросил:

Не пойму, что здесь написано?

«Они споткнулись об уголовный кодекс», — пояснил Роман Петрович, пожал плечами, вздохнул и виновато улыбнулся, что при его анамнезе выглядело довольно неожиданно.

Вылечили? Я сейчас и про рану, и про туберкулёз.

Рану да. А с лёгкими, доктор, подзатянулось как-то. Ещё нашли туберкулёз позвоночника, лечили почти четыре месяца. Выписали летом.

Платонов скосил глаза в выписку. Инфильтративный туберкулёз, туберкулёзный спондилит все на месте. Выписан в стадии рассасывания процесса, рекомендован приём препаратов в течение двух месяцев.

Таблетки свои пьёте? Срок ещё не вышел.

Конечно! искренне возмутился Роман Петрович. — Я ж не дурак!

«Это как сказать…» где-то внутри ехидный Платонов пожал плечами, но интеллигент в четвёртом поколении спросил вслух:

Что с ногой было дальше?

Полтора месяца назад заболел большой палец. Опять. Опух, как и раньше. И мама…

Мазь Вишневского? — опережая пациента, уточнил Виктор.

У меня на ней через неделю все вскрылось само. Гной вышел, легче стало, опять гордо покачал головой Роман Петрович. Авторитет мамы-ветеринара в глазах сына был непререкаем.

А вы слышали, что мазь Вишневского раньше добывали из растений? спросил Платонов. В частности, из кактуса Вишневского.

Роман Петрович недоверчиво посмотрел на врача и как-то тревожно заёрзал на кушетке.

Да-да, словно подтверждая свои слова, вздохнул Виктор. — Тем, кто в тяжёлое для страны время не хотел служить и косил от армии, его вставляли прямо… прямо вот… туда. Мази для этого нужно было всего ничего, а эффект оказывался поразительным. Потому так и говорят с тех пор: «Многих эта мазь вернула на фронт…» Не верите? А это в учебнике «Военно-полевой хирургии» написано. Я думал, ваша мама читала…

Платонов, с трудом сдерживая улыбку, хотел уже встать, надеть перчатки и посмотреть на мамину работу, но в санитарной комнате мигнул на мгновение свет, упало что-то металлическое, и Виктор машинально посмотрел туда.

Там, за открытой дверью, в углу, на стульчике сидел худой парень с взъерошенными волосами. Рубашка на нем была в крупную клетку, что делало его практически незаметным на фоне кафеля. Подняв с пола упавшую связку ключей, он уже через мгновенье опять сидел абсолютно неподвижно, закинув ногу на ногу и при этом глядя на что-то за пределами поля зрения Платонова.

Виктора зацепил его взгляд что-то среднее между слёзной мольбой, ненавистью и шизофренией. Он временами смешно морщил нос, но глаза оставались прежними — пронзительно-ждущими.

Платонов оглянулся на Эльвиру и спросил:

А там кто сидит? Не ко мне?

Нет, это студентик какой-то, — пояснила сестра. Маму привёз на «Скорой». Она на каталке лежит, отсюда не видно просто. Терапевта ждут.

Давно ждут?

Минут сорок, виновато ответила Эльвира. Четыре пневмонии поступило. Из них одна в реанимацию. А тут гипертонический криз, его бригада купировала ещё по дороге сюда вот никто и не торопится.

Стало понятно, куда и на кого смотрит парень. На маму.

«Как-то много сегодня ночью мам, подумал Платонов. Ладно, там они сами разберутся, продолжим».

Он, как и собирался, надел перчатки, аккуратно разбинтовал ногу и обнаружил под повязкой довольно большую гнойную рану. Непропорционально толстый палец только подтверждал клинический диагноз, приблизительно сформулированный рентгенологом поликлиники и подхваченный участковым хирургом. «Хронический остеомиелит обеих фаланг первого пальца, свищевая форма». Место ему, конечно, было на койках гнойной хирургии.

Откроете секрет почему ночью пришли? в конце диалога решил всё-таки спросить Платонов.

Да не секрет это, добродушно, не чувствуя за собой никакого греха, ответил Роман Петрович. Мама подсказала. Днём, говорит, у них там всегда очередь, а ночью свободно. Примут без задержек.

«А ветеринары нынче опытные», подумал Платонов, но сдержался и ничего не сказал пациенту. Он повернулся к Эльвире, досчитал до десяти, успокоился и дал команду оформлять историю болезни.

Нас кто-нибудь сегодня посмотрит?!

Виктор вздрогнул, развернулся и нос к носу столкнулся с тем самым парнем в «кафельной» рубашке. Тот незаметно покинул своё место и приблизился вплотную, пока Платонов стоял к нему спиной.

Вы разве не видите, что демонстрируете плебейское отношение к людям? Уже почти час к нам никто не подходит!

Виктор отступил на шаг его личное пространство просто взывало к этому после чего спросил:

Вас как зовут?

Вадим меня зовут, с вызовом и лёгким злым прищуром блестящих глаз ответил парень. Это что-то меняет сейчас? Вот все узнали, что я Вадим, и тут же примчались смотреть мою маму?

«Только истерики тут не хватало», подумал Платонов.

Вадим, я уверен, что доктор не просто так задерживается. У него наверняка на это весьма серьёзные причины, попробовал он наладить диалог с недовольным собеседником. К сожалению, ночь не самое лучшее время застать врача в приёмном отделении сразу при обращении. Он один на всю больницу сейчас, на почти восемьдесят коек.

Одна, уточнила Эльвира.

Что? не сразу понял Платонов.

Не один, а одна, — пояснила сестра. Она не так давно здесь, вы с ней ещё не пересекались, наверное.

Виктор вспомнил, что увидел в графике незнакомую фамилию «Кравец П.А.» и почему-то представил себе мужчину. Оказалось, он ошибся. На букву «П» в голову приходило только имя «Прасковья», и он очень надеялся, что родители терапевта не были фанатичными славянофилами.

Возьмите пока у неё кровь, давление измерьте, сделайте ЭКГ, тихо попросил у Эльвиры Платонов. Создайте, так сказать, некое движение вокруг пациентки. Вы же видите, сын настроен недоброжелательно.

А историю вашего остеомиелита кто будет оформлять? нарочито громко возразила медсестра. У меня помощниц нет. Все в порядке очереди.

Виктор скрипнул зубами, взял со стола тонометр и направился вслед за парнем. Женщина лежала под клетчатым одеялом на каталке, головной конец приподнят; она смотрела в тёмное ночное окно, но видела там лишь отражение того, что происходит в комнате. Вадим встал возле неё и взял за руку.

Мам, уже скоро, шепнул он ей громко, специально, чтобы Платонов услышал. Я там поругался немного. С ними по-другому нельзя.

С ними по-другому можно, возразил Виктор. И даже, я бы сказал, нужно. Здравствуйте. Меня зовут Платонов Виктор Сергеевич, я дежурный хирург. То есть не совсем тот врач, что вам нужен, но в отсутствие терапевта постараюсь хотя бы минимально помочь.

Женщине на вид было чуть за шестьдесят; она внимательно выслушала его краткий монолог, потом перевела суровый взгляд на сына молчаливый выговор за «Я там поругался» и тихо сказала:

Лидия Григорьевна Белякова, внезапный ночной пациент. И мать вот этого скандалиста.

Мама… попытался возмутиться Вадим, но ещё один взгляд, острый и быстрый, остановил парня. Платонов стал догадываться, кто она по профессии. Но прежде, чем высказывать предположения, он аккуратно убрал одеяло с левой руки, надел манжету, снял с шеи фонендоскоп, давно ставший обязательным атрибутом дежурства, пусть коллеги и говорили порой, что в хирургии он чаще всего бесполезен. Сам Платонов так не считал, всегда находя, для чего он может пригодиться для дыхания, перистальтики или, как сейчас, простого измерения давления.

Лидия Григорьевна вместе с ним следила за стрелкой манометра.

Сто сорок?

Нет, успокоил её Платонов. Сто тридцать с натяжечкой. На восемьдесят. Ребята в бригаде не зря свой хлеб едят, повернувшись к сыну, констатировал Виктор. А дома было сколько?

Почти сто восемьдесят! с вызовом ответил Вадим, глядя в глаза доктору и показывая ему всем видом, что мама это, конечно, авторитет, но он и сам не лыком шит.

Тем более, улыбнулся петушиному задору Платонов. Лидия Григорьевна, вы не школьный учитель, случайно?

Белякова удивлённо посмотрела на хирурга, потом улыбнулась и ответила:

Хуже. Гораздо хуже. Я директор школы. Стаж и вспоминать не хочется.

Я по некоторым вашим словам догадался, Виктор снял манжету и немного сжал её в кулаке, выдавливая воздух. Скорее, по интонации. И по взглядам. У меня первая учительница была, Августа Ефимовна она точно такими взглядами любых хулиганов замолчать заставляла.

Вы наблюдательный, сказала Лидия Григорьевна, потом вынула другую руку из-под одеяла, слегка поправила волосы.

И в этот момент Платонов ощутил запах тонкий, далёкий, пришедший от её тела вместе с движением руки. Его нельзя было спутать ни с чем сладковато-гнилостный аромат синегнойной палочки. У Виктора слегка приподнялась бровь.

Пациентка хотела что-то сказать, но увидела внимательный взгляд хирурга и догадалась, что он почувствовал нечто, не предназначавшееся для его обоняния. Она вернула руку под одеяло, натянула его почти до подбородка, и спросила:

Вы в какой школе учились? Не помню что-то такого преподавателя.

Это было в другом городе, Лидия Григорьевна, машинально ответил Платонов. — Она умерла, когда я учился ещё в пятом классе. От инфаркта, кажется. Старенькая была, далеко за семьдесят.

Они молча смотрели друг другу в глаза, и каждый понимал, что вот уже через несколько секунд тишина будет разбита неудобными вопросами и незапланированными ответами. Лидия Григорьевна втянула голову в плечи, готовая спрятаться под одеяло полностью. Сын её, не замечая происходящего между ней и врачом, вернулся в свой угол. Воевать за внимание к маме ему уже было не нужно, и он расслабился.

Я вот что думаю, спустя почти минуту молчания произнёс, наконец, Платонов. — Пока терапевта нет быть может, вас посмотрит хирург?

Лидия Григорьевна молчала и незаметно, как ей казалось, кусала губы. Вадим, услышав предложение Виктора, встал со стула и подошёл поближе.

Мы приехали с давлением, голосом робота сказал он. Нам. Нужен. Терапевт. Правда, мама?

И Платонов увидел, как из уголка её глаза вытекла единственная маленькая слеза, практически на ходу испаряясь с морщинистой щеки. Спустя несколько секунд она прошептала:

Да. Терапевт.

Платонов направился к столу, где среди прочего стояли коробки с перчатками для осмотра; выбрал свой размер, натянул. Постучал пальцами по столешнице, не поворачиваясь к каталке. Все это было странно, неприятно и от этого волнительно.

«Как бы драться не пришлось», подумалось ему. Виктор вздохнул, вернулся к Лидии Григорьевне и взялся за уголок одеяла.

— Думаю, стоит посмотреть, например, живот, сказал он, скорее, для Вадима. Печень, селезёнка. Потом вены на ногах. Когда вы ещё к хирургу так запросто без очереди попадёте? Считайте диспансеризация.

Говоря всё это, он внимательно, не моргая, смотрел ей прямо в глаза. И где-то там, где уже давно высохла слезинка, он увидел то, что должен был заметить сразу.

(помогите)

Короткая, как выстрел, вспышка боли и страха в глазах Лидии Григорьевны пронзила его. Виктор моргнул, не выдержав. В этот момент её губы едва заметно шевельнулись. Он не услышал, нет; просто понял, что не ошибся.

(«помогите»)

И тогда он решительно скинул с неё одеяло.

Автор Иван Панкратов
Автор:Иван Панкратов

Смотреть ещё