Логотип сетевого издания «Вечерний Владивосток»Вечерний ВладивостокСтиль жизни твоего города
СправочникЗакладки
  • Арт
  • Литература

«Индекс Франка». Глава вторая

Автор Иван Панкратов
Вечерний Владивосток
«Индекс Франка». Глава вторая
Автор фото:Екатерина Протопопова

Иван Панкратов – врач из Владивостока. Автор истории про хирурга Виктора Платонова «Бестеневая лампа» (18+). События новой книги дока (так Ивана Панкратова называют друзья) – «Индекс Франка» (16+) – происходят спустя два года в федеральном ожоговом центре, где нашёл себе новую работу Виктор. Он вынужден принимать сложные жизненные и врачебные решения, прислушиваясь к своему сердцу, мнению коллег и вспоминая советы деда. Презентация книги состоялась на фестивале «Литература Тихоокеанской России-2020». «Вечерний Владивосток» продолжает публиковать главы из неё.

— Полицию вызывайте, — сказал Платонов Эльвире. — Прямо сейчас.

Хирург стоял между Лидией Григорьевной и её сыном, выставив вперёд руки в перчатках. Видел Платонов перед собой не мальчика в «кафельной» рубашке, желающего поскандалить. Это был всклокоченный монстр со сверкающими глазами — в него Вадим превратился в ту самую секунду, как на пол возле каталки упало одеяло.

Он ринулся из своего угла на Платонова, словно цепной пёс. Виктор такого не ожидал, хотя и понимал, что сын каким-то образом участвует во всей этой истории. Поначалу Вадим виделся в роли заботливого домашнего медика, ухаживающего за мамой, а оказалось…

Лидия Григорьевна за его спиной не издавала ни звука. Да, им с сыном было о чем молчать. Платонов не успел в деталях разглядеть всё — Вадим не дал ему этого сделать, — но запах синегнойки усилился многократно, а в глаза бросилась странная деформация правого бедра. Женщина была в юбке, однако ещё при перекладывании с каталки из «Скорой» юбка задралась, открыв ноги. И правая нога была совсем не похожа на здоровую.

Виктор успел резко развернуться, услышав за спиной быстрые шаги Белякова. Вадим вцепился ему в плечи с визгом придавленной дверью собаки и попытался рвануть в сторону, но весовые категории были неравны. Платонов устоял на ногах и практически не сдвинулся с места. Халат где-то затрещал, и тогда Виктор оттолкнул парня от себя что было сил. Беляков отлетел, как пушинка, свалив по пути лёгкую ширму, но на пол не упал, вцепившись в стол дежурного врача. Его бешеный взгляд упал на ножницы в пластиковом стакане рядом с раскрытыми историями болезни.

Когда Вадим медленно протянул к ним руку, Платонов и произнёс:

— Полицию вызывайте. Прямо сейчас.

Ошеломлённая происходящим Эльвира взяла телефонную трубку и, не отрывая взгляд от Белякова, стала нашаривать кнопки на аппарате. Но в этот момент раздался голос Лидии Геннадьевны:

— Сынок, не надо. Прошу. Ты очень старался — но пусть уже врачи помогут.

Она сказала это тихо, почти шёпотом, но все её услышали. Секунду спустя ножницы упали обратно на стол. Не спуская с Вадима глаза, Платонов медленно приблизился, протянул руку к ножницам, взял их и протянул Эльвире.

— Вы не будете мне мешать осмотреть маму? — выждав немного, осторожно спросил Виктор. Беляков отрицательно покачал головой. Платонов повернулся обратно к Лидии Григорьевне.

Долго разбираться не пришлось. Под колготками на правой ноге, ближе к колену, он видел довольно большое, с детскую голову, образование, скрытое под мокрой от гноя повязкой. Нога от того выглядела довольно необычно, даже несколько неприятно, несмотря на то, что повидал в этой жизни Платонов всякое.

Лидии Григорьевне помогли стянуть колготки; Эльвира разрезала повязку. Платонов постоял несколько секунд без движений, просто глядя на увиденное, потом коротко кашлянул, хотел задать вопрос, но слова застряли у него в горле.

— Семь месяцев, — сказала Лидия Григорьевна. — Вы же это хотели спросить?

— Именно.

— Все очень плохо?

— Я… Я не очень в этом разбираюсь…

Разбирался он нормально. В допустимых пределах. Он видел перед собой несомненную саркому бедра. Махровую, в самом расцвете — а то, что для саркомы можно назвать расцветом, для человека практически всегда означает конец… И вот уже понятны бледность Лидии Григорьевны, её слабость, впалые щёки и обвисшая на кистях и шее кожа.

Первой не выдержала Эльвира:

— Да как можно было до такого допустить? — маска, частично сползшая на подбородок, немного мешала ей говорить, и она сняла её. — Вы же взрослый человек, ещё и учительница!

Лидия Григорьевна в ответ виновато пожала плечами. Платонов видел, что она избегает смотреть на опухоль.

— Ничего страшного ещё не произошло, — внезапно услышали все скрипучий голос Вадима. Стоя у стены, он не мигая смотрел на яркий потолочный плафон и говорил сквозь зубы, из-за чего голос его был ужасающе шипящим. — У нас получится, мы всё преодолеем. Мы же вместе. Это мама, понимаете?

Резко опустив взгляд, он слезящимися глазами посмотрел на Платонова. Желваки ходили под кожей, словно на щеках поселились клубки червей. Он шагнул вперёд, совершенно не замечая, что наступает на упавшую ширму. Тонкий каркас хрустнул; Вадим покачнулся, но устоял на ногах и ещё немного приблизился к хирургу.

— Я старался, — проскрипел он, склонив голову едва ли не под прямым углом, как киношный зомби. — Мы с ней вместе старались. Просто ещё не всё сделано. Но я уже вижу положительные сдвиги. Мама начала выздоравливать.

— Лидия Григорьевна, вы наблюдаетесь у онколога? — спросил Платонов, слегка повернув голову назад чтобы не терять Вадима из поля зрения.

— Нет, — услышал он из-за спины. — Вадик сам занялся моим лечением. Находит специалистов, препараты…

— Семь месяцев?

Виктор понял, что она у него за спиной молчаливо то ли пожала плечами, то ли развела руками. Он тут же вспомнил прапорщика Ёлкина, из-за которого госпитальных врачей несколько месяцев таскали по кабинетам следователей. Там тоже был тандем — отец и сын. Прапорщик служил себе спокойно, пока не ушиб правое бедро после неудачного прыжка с танка. С месяц хромал, потом нащупал уплотнение, попытался попасть в поликлинику, где был осмотрен хирургом и получил направление в стационар — но отец пресёк все попытки лечиться в традиционной медицине и утащил парня в очередном отпуске куда-то в тайгу. Медвежий жир, струя кабарги, какие-то травы — в качестве целебных средств использовалось всё, что могло прийти в голову охотнику-рыболову со стажем. Спустя два месяца Ёлкин уже не мог ходить. Его эвакуировали в госпиталь Бурденко, где, как потом узнал Платонов, убрали правое бедро; впрочем, спустя пару недель прапорщик отдал богу душу. Отец, не признав за собой никаких ошибок, подал в суд на оба госпиталя. И врачи долго ещё доказывали, что их вины в произошедшем нет…

Лидия Григорьевна была похожа сейчас на Ёлкина как две капли воды — только продержалась она подольше.

— Вас надо госпитализировать, — сказал Платонов. — Судя по тому, что я вижу, идёт…, — он едва не произнёс «…распад опухоли», — …довольно запущенный процесс. Вас надо лечить срочно и очень интенсивно. Не хочу лгать вам, — Платонов повернулся к ней лицом и посмотрел в глаза. Он ожидал увидеть в них страх, боль; возможно, слезы. Но она смотрела совершенно спокойно — и Виктор почувствовал, что сказать правду будет не очень трудно. — Вероятнее всего, предстоит ампутация. Высокая ампутация, судя по уровню, с вычленением в тазобедренном суставе. Плюс всё, что назначат онкологи — химия, лучевая терапия. Всё, что необходимо в вашем конкретном случае.

— Я вам не позволю, — Вадим сказал это практически в затылок Платонову. — Не разрешаю. Не дам. Мы выполняем программу лечения. Нам назначено. И уже есть прогресс.

Виктору очень не нравились эти короткие рубленые фразы. Они напоминали выполнение какой-то программы. Вадим был похож сейчас на робота, что защищает свой объект от врачей.

— Мы где попало не наблюдаемся. У врача, — Беляков обогнул каталку и встал рядом с мамой с той стороны, где была опухоль. Платонов вообразил, что он сейчас просто закроет её руками, как маленький ребёнок прячет за спину разбитую чашку, и будет убеждать, что проблемы нет вообще. — Мы очень дисциплинированные пациенты, правда?

Лидия Григорьевна посмотрела на него с какой-то совершенно фантастической покорностью и попыталась улыбнуться, но вышло у неё это очень неестественно.

— У врача? — переспросил Платонов. — Но вы не были у онколога ни разу, если верить…

— Не были, — подтвердил Вадим. — Потому что нам и не надо. Не обязательно называться онкологом, чтобы разбираться в этом.

Виктор хотел что-то сказать, но абсурдность аргументов Белякова сбила его с толку. Он стоял и молча смотрел на него, не в силах произнести ни слова. Тот тем временем продолжал:

— Никаких экстрасенсов, никаких колдунов, — прищурив глаза, говорил он через маму Платонову. — Двадцать первый век, я же понимаю, я же не идиот. Лекарства, мази, уколы. Ампутация не нужна.

— Вы понимаете, что такое саркома? — спросил Платонов. Вопрос был обращён сразу к обоим Беляковым.

— Конечно, — ни на секунду не задумавшись, ответил Вадим. — И мама тоже понимает весь риск, но она согласилась.

— Тогда я напомню вам одно из главных отличий, — медленно сказал Платонов. — Саркома метастазирует не по лимфатическим путям, а по кровеносной системе. Ничто её не останавливает. Никаких линий обороны нет. Я знаю лишь два случая своевременных ампутаций, что спасли людям жизни. Два случая за двадцать два года. И они перед операциями выглядели значительно лучше. Но никогда не поздно, вы же понимаете, Лидия Григорьевна? Вы осознаёте, что вас лишают шанса на жизнь?

Он внимательно смотрел на неё, ожидая ответа. Не мог человек в здравом уме настолько поддаться на уговоры сына и сознательно приближать смерть, доверившись непонятно кому — пусть даже, по мнению сына, это был некий понимающий проблему врач.

Пациентка отпустила руку сына, повернула голову к Платонову. Виктор ощутил в этом взгляде что-то очень доброе, материнское. Какая-то прощальная теплота…

— Я все прекрасно понимаю, — наконец, смогла произнести она. — Мы домой поедем, наверное. Я женщина взрослая, риск и последствия осознаю. Если нужно отказ написать — давайте листок и ручку…

— Давать? — спросила Эльвира. Платонов оглянулся, потом снова посмотрел на Лидию Григорьевну и пожал плечами. Медсестра принесла бланк официального отказа на тонкой пожелтевшей бумаге, дала ручку и подложила какой-то толстый учётный журнал. Она очень старалась не смотреть на промокшую повязку; Платонову почему-то стало стыдно за Эльвиру.

Лидия Григорьевна положила листок на журнал, на секунду задумалась и начала выводить в строке «Ф.И.О.» витиеватые буквы учительского почерка, но спустя несколько секунд замерла, виновато подняла глаза на Виктора и сказала:

— А можно ещё бланк? Я тут немного напортила. Руки трясутся. Извините.

И она протянула листок Платонову.

Тот взял его, не глядя; вернулся к столу медсестры, бросил подле телефона, взял из лотка ещё один и вернулся. Лидия Григорьевна приняла листок с коротким вздохом и быстро принялась заполнять. Когда она перешла к пункту «О последствиях предупреждена», Виктора тронули за рукав. Он вздрогнул от неожиданности.

Это была Эльвира. Она потянула его к столу, что-то шепча под нос. Платонов, ничего не понимая, двинулся следом. Медсестра, глядя через плечо на Белякова, показала одними глазами на тот бланк, что Платонов бросил на стол.

В строке «Ф.И.О.» было написано: «Сделайте так, чтобы я осталась».

Вадим стоял неподалёку от матери, глядя куда-то поверх всех, опять в угол. А его мама тем временем поставила короткую чёткую подпись в бланке и протянула его перед собой.

(помогите)

Платонов немного растерялся. Он не очень представлял, как ему поступить. Между сыном и матерью явно была какая-то странная история, что-то непонятное и мрачное. Виктор уже пожалел, что не вызвал полицию сразу, когда Беляков попытался проявить агрессию.

Внезапно в коридоре раздался стук каблуков. Все одновременно взглянули на дверь — и к ним вошла та самая доктор Кравец, которую уже давно здесь ждали.

Платонов оценил стремительность походки и ритмику движений — в четыре утра далеко не все дежуранты сохраняли бодрость духа. Халат доктора был расстёгнут, полы его развевались на ходу. Рыжеволосая длинноногая красавица вошла — и тут же замерла в дверях, увидев, что на неё все смотрят.

Диспозиция была тоже довольно неоднозначная — пожилая женщина на каталке, упавшая ширма, странный парень в углу комнаты, Эльвира с бланком отказа в руках. И дежурный хирург — его она сегодня видела впервые.

Впрочем, Виктор доктора Кравец тоже особо не разглядывал, ситуация пока к этому не располагала, — а только шепнул Эльвире:

— Как её зовут?

— Полина Аркадьевна, — так же тихо ответила медсестра.

Тем временем Кравец, оценив обстановку, подошла к столу и спросила:

— И у кого здесь криз?

— Да, собственно, уже ни у кого. Но проблема, как выяснилось, от этого не решается.

— Коротко изложите, — Полина Аркадьевна взяла со стола сопроводительный лист «Скорой», бегло просмотрела его, еле заметно шевеля губами. Платонов почувствовал в этом что-то армейское — так обычно общались госпитальные врачи с фельдшерами частей, когда те имели неосторожность привезти кого-нибудь ночью из медпункта. Кравец не смотрела на него; Платонова словно и не было здесь — лишь голос, звучащий из ниоткуда, давал ответы на её вопросы.

— Криз у пациентки купирован, — пояснил Виктор, — но при осмотре выявлено наличие осложнённого онкологического заболевания. Предположительно — саркомы бедра.

Платонов старался говорить максимально тихо, для чего приблизился к Полине Аркадьевне на расстояние, которое ей явно показалось недопустимым. Тряхнув рыжими сияющими волосами, она резко посмотрела на Виктора — мол, лучше бы тебе отодвинуться. Платонов ощутил манкий запах духов, волной пришедший от неё — и шагнул назад.

Кравец почти незаметным жестом указательного пальца зафиксировала эту дистанцию и уточнила:

— Осложнённого — чем?

— Распадом и нагноением, — пояснил Платонов. — Не исключено, что кровотечением.

— И? — Полина Аркадьевна пристально посмотрела ему в глаза как-то снизу вверх, хотя и была на каблуках.

— Давайте выйдем, — сделав небольшую паузу и кивнув в сторону Вадима, предложил Платонов. Кравец приподняла брови, но согласилась. Виктор пропустил её вперёд и вышел следом. Цоканье каблуков по кафелю отвлекало его и этим — раздражало.

— Дело в том, — начал своё объяснение Виктор, — что у нас тут с этой саркомой какая-то детективная история. Сын привозит маму с кризом. Привозит сам. Требует, чтобы осмотрели. А когда я начинаю, ожидая вас…

— Я была занята, — перебила его Кравец. — Четыре пневмонии — не шутки.

— Никто никого не винит, — развёл руками Платонов. — Просто поясняю ход событий. Вас не было, парень немного психовал из-за этого. Я решил принять огонь на себя, вызвался пообщаться — и вдруг понял, что под одеялом от нас что-то прячут. А когда обнаружил саркому — сын отказался от госпитализации, мотивируя тем, что мама получает лечение. Потом и сама пациентка написала отказ…

— Тогда в чем проблема? Чемодан, такси, домой, — Полина Аркадьевна хмыкнула и непонимающе пожала плечами. — Мы здесь никого не держим.

В ответ Платонов протянул ей бланк. Кравец взяла его, прочитала, перевела взгляд на Виктора.

— Я думаю, там что-то происходит, — ответил на незаданный вопрос Платонов. — Там — это в семье.

— То есть она пишет отказ — а сама хочет остаться? — Кравец прислонилась спиной к стене и задала вопрос куда-то в потолок. — Я правильно понимаю? А она в курсе, что я могу вот тот листик с просьбой в урну выкинуть, а отказ в журнал вложить и не госпитализировать её?

Платонов подтвердил это, молча разведя руки.

— Что вы думаете, как дежурный хирург?

— Как минимум, она к нам относится по прописке, — задумчиво проговорил Платонов. — Опухоль есть. Распад идёт — там рядом стоять от запаха невозможно. С её слов все это продолжается семь месяцев. Возможно, больше. Случиться может что угодно. Включая аррозивное кровотечение.

— Если забыть про эту странную историю с отказами — вы бы госпитализировали её? Только честно.

Она встала перед Платоновым, сложив руки на груди. Виктор не очень понимал, к чему она клонит, но от Кравец в эту секунду повеяло какой-то уж очень хирургической решимостью.

— Конечно, — ответил Платонов. — Правда, утром будут недовольные…

— К чёрту утро, — коротко кинула Кравец, проходя обратно в кабинет и оставляя его за спиной. — Значит, так, — услышал Платонов её голос. — Я дежурный врач и дежурный администратор. Зовут меня Кравец Полина Аркадьевна. В отсутствие заведующей стационаром я исполняю её обязанности и принимаю решения, связанные с госпитализацией или отказами в ней…

Виктор вошёл следом и встал у двери.

— …Исходя из того, что у вашей мамы обнаружено тяжёлое заболевание в осложнённой форме, никакие отказы я принимать не собираюсь. Эльвира Михайловна, оформляйте историю болезни пациентки. В гнойную хирургию. Я правильно все поняла?

Вопрос был обращён к Платонову. Кравец повернулась к нему вполоборота, в очередной раз встряхнув рыжей гривой и едва заметно приподняв одну бровь.

Виктор не смог сразу ответить — все эти взгляды, жесты, позы вышибали из-под него почву. Он разозлился на самого себя — безразличный к желаниям Платонова, вдруг происходящий сам по себе внезапный ночной флирт с дежурным терапевтом в его планы не входил. У него хватило сил лишь согласно кивнуть, подойти к Эльвире и попросить её оформить историю максимально быстро.

Но они забыли об одном.

О Вадиме.

А зря.

— Этого не будет, — достаточно громко сказал он из своего угла. Виктор и Полина Аркадьевна синхронно посмотрели на него и увидели, что он медленно приближается к ним. — Я заберу маму. Я вылечу её сам.

Он говорил вполне спокойно, взвешенно — как если бы к ним на консультацию приехал знакомый врач, знающий, что делает, и готовый заниматься своей матерью самостоятельно.

— Вы не сможете, — машинально ответила Кравец, правильно оценив все перспективы диагноза «саркома». — Онкология — это не дома на диване травками…

Но она не успела договорить.

— Не смейте так со мной! — вдруг взвился Беляков. — Разговаривать так — не смейте!

Эту трансформацию никто не мог предвидеть. В одно мгновенье заторможенный сын директора школы вновь превратился в разъярённое чудовище с жутким оскалом и совершенно непонятной, какой-то почти абстрактной жестикуляцией. Он бросился на замершую соляным столбом Полину Аркадьевну — но Платонов, хоть и не предугадал такое развитие событий, успел чуть раньше. Короткий тычок в грудину ладонью остановил Белякова на бегу. В глазах у него что-то выключилось — будто погас свет. Он схватился одной рукой за грудь, другой за лицо, закрывая пальцами сразу и нос, и глаза, отвернулся в сторону и наклонился. Виктор слышал, как часто и шумно дышит Вадим.

При помощи этого приёма, подглядев его как-то у одного из начальников отделения, Платонов в недалёком прошлом общался с особо наглыми солдатами из команды выздоравливающих. Получив неожиданный, довольно болезненный и одновременно с этим практически не травмирующий удар, они быстро становились покладистыми, переставали хамить медсёстрам и врачам, курить в палатах, разговаривать по телефонам после отбоя — да и вообще — старались не нарушать режим.

— … Остыл? — спросил Платонов спустя пару секунд. — Добавлять не надо?

Беляков замотал головой.

— Я подойду и посмотрю, — сказал Виктор, с одной стороны утверждая это, а с другой — будто спрашивая разрешения. Вадим немного успокоил дыхание и, почти разогнувшись, сделал короткий шаг навстречу. Платонов расценил это как приглашение к осмотру, после чего проверил у парня пульс и на всякий случай грудную клетку по осям, чтобы исключить перелом грудины или рёбер.

— Всё в порядке, — сказал он, закончив осмотр. — Эльвира, я думаю, полицию мы зря не вызвали сразу. Давай сейчас. Не хватало тут ещё влипнуть в драку.

И только потом он посмотрел на Кравец, ожидая чего угодно, от осуждения до полного благодарности восхищённого взгляда. Но она просто стояла к нему спиной возле Лидии Григорьевны с фонендоскопом в ушах и измеряла давление. Это было даже неожиданнее эмоционального взрыва у Вадима Белякова. Платонов сам смутился собственных ожиданий, повернулся к Вадиму и приказал:

— На кушетку сядь. И больше не дёргайся.

Беляков послушно присел, время от времени щупая место удара и морщась. Эльвира тем временем разговаривала с дежурным из местного РОВД, кивая невидимому собеседнику.

Наряд приехал быстро. Эльвира показала на Белякова; сержант жёстко взял Вадима за локоть и увёл в дальнюю комнату. Тем временем каталку с Лидией Григорьевной повезли в сторону лифта. Вадим на секунду попытался остановиться — но цепкая рука увлекла его за собой.

Двое рядовых, оставшись на время без старшего, с молчаливого согласия разделили обязанности — один вышел на улицу курить, второй же принялся флиртовать с Эльвирой, впрочем, довольно тупо и бесперспективно. Кравец, проводив каталку до дверей, внезапно вернулась и подошла к Виктору.

— Это было неожиданно…

И Платонов вдруг понял, что она сейчас

(спасибо, но нет, не зачтётся тебе этот подвиг, не надейся)

просто должна сказать то, что он уже слышал однажды от другой женщины.

— …К сожалению, я ещё не знаю вашего имени, — виновато и как-то по-детски улыбнулась Полина Аркадьевна. — Я здесь не так давно и ещё…

— Виктор Сергеевич, — представился Платонов. — Виктор, если хотите.

— Полина Аркадьевна, — внезапно сделала намёк на книксен Кравец. — Если хотите — Полина…

Она неожиданно потянулась к нему поближе, почти к самому уху, и тихо сказала:

— Спасибо вам.

Платонов почувствовал, как она подышала на него чем-то клубнично-ароматным. Виктор скосил глаза в сторону поста — Эльвира была занята полицейским и не смотрела в их сторону.

— Пациентку эту я чуть позже посмотрю на предмет сопутствующих заболеваний, распишу лечение, — Кравец проследила его взгляд и загадочно улыбнулась. — У меня ещё одна пневмония неописанная осталась. Захотите кофе — поднимайтесь, я пока отдыхать не собираюсь.

Она развернулась и вышла. Виктор стоял и слушал стук каблуков; он сквозь стену видел, как она идёт вдоль дверей кабинетов в полумраке коридора, не вынимая рук из карманов халата. Сердце застучало, он на секунду крепко зажмурился.

(захотите кофе — поднимайтесь)

— … Доктор, можно вас? — со второй попытки сержанту удалось докричаться до Платонова. — Несколько вопросов…

Виктор с сожалением открыл глаза и прошёл в дальнюю комнату.

Смотреть ещё